— Федь, нихуя у тебя губы в кровь искусаны! — Ну так вылижи их.

Роскошь царских пиров и зверская жестокость нередко несправедливых казней, добродетель и одержимость верой в Бога, воодушевлённый лик опричников и глубокое отчаяние народа. Имеют ли среди жажды крови и подлой зависти место быть милосердие и любовь?

-Рано тебе еще вскрываться, - говоришь ты, полагаю, понимая, насколько это слово подходит для обоих наших грехов.

Коле стало скучно сидеть за каким то важным собранием. Честно, он даже не знал, что это за собрание. Однако, он знал, что может его развлечь.

Каждый месяц Коля запирался у себя в комнате на пару дней или даже больше. Никто не знал, что он там делает без еды, воды и так далее. Только Достоевский совершенно случайно узнал секрет этого шута.

— Извольте подвинуться, блять, уважаемый, — его тонкие и в порезах от бумаги бледные пальцы, покрасневшие на фалангах, сжимают сигарету и вынимают изо рта, а голос его хрипл и низок от многолетней пагубной привычки. — А не охуели ль Вы со своими запросами, милейший? На землю-матушку присядете — не обломитесь, — Гоголь усмехается, и по сравнению с голосом Фёдора его голос высокий и звонкий. Ему нравится дым — и чёрт с ним. Он убивал слова сначала, от него голова кругом, но Коля привык.

— Я работаю. — Делать вид, что меня не существует — не работа, Дос-кун!

Заснуть на жёстком стуле в тюрьме и проснуться в мягкой кровати, это удивило даже самого Достоевского.

Федор не любит строгие костюмы, поэтому Николай всегда его одевает. Что если один раз придется еще и раздеть?

Николай — творение весны; он прекрасен, и даже Федор испытывает куда меньше отвращения к солнечному свету и цветению, чем когда-либо мог себе представить.

— Коля, — шипит брюнет, возвращаясь от записки к ее автору. Николай смеется вперемешку с кашлем, маскирующим все его веселое настроение. Откуда-то с передних парт доносится пожелание Гоголю не уссаться со смеху. Достоевскому не так уж и смешно. — Ты что творишь?

Просто история как Достоевский заплетает косичку Гоголю.

Фёдор давно отвык спать один. Отвык чувствовать холод простыней рядом каждое грёбанное утро, самостоятельно тащиться на кухню и заставлять себя сделать этот чёртов кофе, чтобы выглядеть чуть более живым. Фёдор давно отвык просыпаться один. И не собирается вспоминать, какого это.

Коля отличался от толпы своей прямолинейностью, искренностью и, конечно, странностью. Он был одинок, но в такие моменты ему было на это плевать, потому что этой странностью он завоевал свое белоснежное солнце.

Два дня. Они не разговаривают уже как два дня. С момента ссоры никто не проронил и слова. Расселись по разным углам квартиры и стараются как можно меньше контактировать.

В комнате тишина, которую разбавляет лишь шум страниц и единственное на двадцать минут слово.

Трава по пояс. Зайду в траву, как в море, босиком, и без меня обратный скорый-скорый поезд растает где-то в шуме городском.

- Ты наказан, милый мой, - с нежным спокойствием произнес Фёдор и, развернувшись, подошел к тумбе, - я предупреждал тебя, что будет наказание, если ты придешь поздно? - И что я должен делать? - Все, что я скажу. Ложись на кровать. - Это твое наказание, милый, - прошептал Фёдор ему в губы и больно шлепнул по

– Я научу тебя, когда ты перестанешь бояться тьмы.

В подбородок Гоголя упиралась черная макушка, а дыхание Достоевского опаляло кожу. Руки, которыми мужчина попытался обхватить Николая, слегка дрожали. — Холодно?