Скэриэл лежал к нему вплотную, будто искал тепла. Как будто хотел остаться как можно ближе. Как будто не знал, кем был Киллиан. Как будто они не были врагами. Киллиан не пошевелился. Он смотрел на Скэриэла, и внутри у него сжалось что-то очень глубокое, очень давно похороненное под ненавистью и гневом. То, что болело с тех пор, как он впервые увидел Скэриэла по другую сторону баррикад.

Если бы.. если бы всегда Мир был обращен только к нему, Скэриэлу, он бы вскоре рассыпался от переизбытка внимательности и трогательной трепетности. И как же он, Скэриэл, был бы счастлив в этот момент.

«Сможешь задержаться после выступления? Буду ждать тебя в гримёрке»

По-видимому, Снежная королева всё же не выдержала солнечного тепла и стыдливо растаяла.

— Это я к тебе клинья подбиваю через ребёнка, ты что, не понял? — десертная ложечка снимает слой сливочного крема, такого воздушного, белоснежного, с слегка твёрдой запëкшейся коркой.

— Блять, Готье, да возьми ж ты его под руки! — Не могу, он смотрит на меня! — Ну так закрой ему глаза, господи, — Джером был в шаге от того, чтобы бросить ноги, которые держал, и устало потереть переносицу, а после наколдовать себе газету и кофе, дабы передохнуть. С ударением он не определился, кудесничать не мастак. — Я боюсь! — ОН ТЕБЯ УКУСИТ? — нервный срыв дышал в затылок шепчущему Джерому. — Ёбаный в рот, — сдался Батлер и закинул почившего себе на плечо, — идём, нежный ты мой.

Каждый год в день своего рождения Оскар Вотермил загадывал единственное желание.

— Габи… Она повернулась, глядя равнодушно на ещё одного, третьего, ещё-в-глубине-души-её-брата. Император стоял чуть поодаль, как будто знал, что ближе — нельзя. В нём было что-то чужое, даже манера молчать изменилась. — Габриэлла, Ваше Императорское Величество, — голос её был ровный, но в нём чувствовалась сталь. — Габи я только для семьи и друзей.

Соулмейт!AU, в котором у людей на коже изначально появляются только инициалы соулмейта, а когда они встречаются, полные имена заменяют буквы. Внешне это похоже на татуировку, однако прикосновение соулмейта к ней ощущается неестественно тёплым. Первое время от символов исходит сильный жар.

Октавия пережила слишком много потрясений за последние годы, и до сих пор не оправилась от шока. Но кому-то это играет даже на руку: Джером уже не помнит, сколько живёт с Люмьером, и даже представлять не хочет, как Скэриэл бы отреагировал на их отношения, ведь Батлер всегда ненавидел чистокровных.

Их трое, и меньшего не надо.

Дарсериан резко отстраняется от Скэриэла и внутри у него чувство, как будто что-то оборвалось. Он отступает на шаг, Скэриэл остаётся на месте и выглядит он греховно-отвратительно с покрасневшими губами и взглядом, в котором слишком много понимания. И тогда Дарсериан бьёт. Не сильно, но точно, по скуле, да так, что голова Лоу бьется о полку за спиной. Он не издает ни звука, кроме ядовитого смешка, и вскидывает руку к лицу, прижимая ладонь к месту удара.

Он сжал зубы, чтобы не стонать, и вжался в футболку лицом. Плотная, мягкая ткань, пахнущая кровью и чем-то ещё приторно-горьким. Джером выругал себя — и всё равно не остановился.

«Друзей держи близко, а врагов ещё ближе». Умная книга фигни не посоветует, но лёжа в комнате Эллиота ранним утром с напрочь отсутствующими воспоминаниями предыдущего дня, Оливер вдруг решил, что подпускать настолько близко было необязательно. А за спиной тем временем скрипнула дверь.

Если правила и создаются, то исключительно для того, чтобы их нарушал Скэриэл Лоу.

— Я не жду от тебя ничего, Лука, — сказал Эзари. — Не жду признаний. Не жду решений. Я просто не против быть рядом, пока ты готов мне это позволить. Он положил руку на подлокотник, рядом с ладонью Лукиана. Их пальцы почти соприкоснулись, и в этом «почти» было больше, чем в любых объятиях.

Готье что-то от него надо. И он не может так просто сказать, поэтому сейчас придётся тащиться к нему в комнату и уточнять. Наверное, сам уже забыл от смущения.

Скэриэл тянется неуверенно, но с намерением. Хочет поцеловать в висок, но Готье открывает глаза и смотрит прямо, как будто чувствует, что сейчас случится что-то важное — и останавливает этим взглядом. — Что? — тихо спрашивает он. Скэриэл не отвечает. Улыбается криво, встает и уходит на кухню за чаем.

Три удара сердца — и он сполз с края стола. Прямо на пол, на колени, как будто это его персональное место. Ни стыда, ни колебания — знакомый, выученный жест. Тело в подчинении привычке. Джером видел это слишком ясно и все равно не остановил.

Гедеон оттаивает к Скэриэлу, с каждым днем пополняя коллекцию нелепых моментов, связанных с этим человеком. *сборник с небольшими историями, посвященными им (и скэртье)