На день рождения Чен Сяоши Лу Гуан делает ему самый простой подарок, который в кратчайшие сроки обращается в нечто большее.

Чэн Сяоши раньше никогда не обращал особого внимания на руки Лу Гуана. До настоящего времени. (Или моменты, когда их руки сказали больше, чем слова.)

Сяоши — старая чашка со сколами, с серыми трещинами на донышке. И у края, и у ручки, везде. Даже красивый рисунок розового кролика исполосован серыми линиями. Сяоши — зажённая спичка, медленно летящая в лужу бензина. Вспыхивающая резко, но ожидаемо, сжирая поверхность асфальта под собой. Сяоши хочет сжечь всё и возродить это всё из пепла, облить эту дорогу бензином. Холодные прикосновения Гуана шепчут: «не выйдет».

Лу Гуан не думал, что когда-либо сможет касаться Чэн Сяоши так снова.

За авторством Лу Гуана.

Иногда Чэн Сяоши просыпается и не понимает, где он и кто он.

Его пальцы сильнее впиваются в подушку дивана, а лунный свет, проникающий сквозь окна, выделяет каждую складку, каждый сгиб его рубашки, которая с каждым рваным вдохом всё сильнее сминается и путается. Звук капель врезающийся в стекло нарастает, будто бы читая его настроение — Чэн Сяоши, пожалуйста, — начинает он срывающимся тоном — Это не ответ, — огрызается Чэн Сяоши. — Если не можешь позволить мне узнать всё, то скажи хотя бы эту одну чертову вещь. Сколько раз?

Лу Гуан медленно моргает пару раз, осмысливая услышанное. Ему же не послышалось, верно? Чэн Сяоши действительно... действительно назвал его так.

Чэн Сяоши — карманный хаос, фонтан эмоций, наэлектризованный комок безумных рвений. Но даже его можно обуздать и приручить.

Лу Гуан никогда не был идеалом. Впрочем, это не мешало ему выглядеть настоящим божеством в глазах Чен Сяоши. Ради этого влюблённого балбеса можно и Эверест покорить и в космос полететь, но пока всё ограничивается лежащими на полу штанами и клубничной смазкой. В любом случае, это устраивает обоих, так что с горами и звёздами можно повременить.

Иногда нужно утихомирить Сяоши. Каким бы ласковым он ни был, переходя границу дозволенного, то есть границу правил, установленных в этом доме, дабы предотвратить гору неимоверных скандалов и казусов, он вцепляется в гордость Лу Гуана, не позволяя себя оттолкнуть.

Сяоши чувствует, как его окликают. Тихо, шепотом, так по теплому и родному. Так, как сейчас нужно. Лу Гуановское "Сяоши" становится спасательным кругом и его охотно принимают. Чэн Сяоши крепко обнимает Лу Гуана, сжимает его одежду, цепляется. Он не ждёт ответа, сразу отстраняется, набирает в лёгкие воздух и готовит речь оправданий, но его притягивают обратно. И Сяоши понимает, что в этих объятиях он может спрятаться от страха и удушающего одиночества, что здесь ему рады и никто не оттолкнет.

Лу Гуан поворачивается к нему всем телом и доверчиво протягивает руки. – Пойдем. У тебя же еще есть время? Ответом была лишь все та же улыбка и осторожная, но надежная хватка под локтями.

В течение года Чэн Сяоши учится видеть то, что было прямо перед ним всё это время. Или близость как язык любви.

— Нравится? — участливо интересуется Сяоши, а после, придвинувшись, шепчет на ухо. — А хочешь сжимать их так, пока я тебе отсасываю?  Бледные щеки Гуана вспыхивают ярким румянцем, а сам он отшатывается от подленько хихикающего Сяоши. Или au, в которой Сяоши и Сяо Лин по пьяни записываются в салон колористики и на следующий день идут менять Сяоши имидж, а Лу Гуан просто очень не хочет, чтобы Сяоши испортил свои волосы, потому и поначалу остаётся не особо доволен результатом.

Чэн Сяоши успокаивает Лу Гуана после ночного кошмара, и, засыпая вместе, Сяоши слышит три слова, которые заставляют сердце биться быстрее. Осталось только выяснить, были ли они действительно адресованы Чэн Сяоши...

Чэн Сяоши сверлил взглядом верхнюю полку, на которой время от времени ворочался Лу Гуан, и выдыхал, давясь слезами, неслышное «люблю тебя». Ему хотелось прокричать это в лицо Лу Гуану, наблюдая, как невозмутимость сменяется удивлением — а Лу Гуан вообще удивится? — и наконец-то обнять его так крепко, чтобы кости затрещали. Вместо этого он судорожно зажимал себе рот, пытаясь утереть влажные глаза подушкой, и падал в зыбкую темноту снов.

Он смотрит на Чэн Сяоши и видит огонек жизни, гоняющий кровь по его венам. Никаких кровавых разводов на его одежде. Никакой мертвенной бледности на утонченном лице. Лу Гуан слушает тихое сопение и не может отказать себе в удовольствии дотронуться до Чэн Сяоши. Кончиками пальцев он проводит по его теплой руке, по плечам, по мягким растрепавшимся волосам. Задерживается на шее, чувствуя биение пульса, и считает удары. Один. Два. Три.

Черт его знает, почему он продолжил заниматься этим дерьмом. Почему не остановился, когда заметил, что Чэн Сяоши стало хуже. Почему не остановился на одном деле, как и договаривались на берегу. Может быть, ему хотелось порадовать Чэн Сяоши. Того и хлебом не корми — дай залезть в какую-нибудь пакость. Может быть, лукавые глаза Чэн Сяоши имели над ним гораздо больше власти, чем Лу Гуан — над ситуацией.

Иногда у Чэн Сяоши получалось ловить те моменты, когда его правый глаз вдруг вспыхивал небесной синевой. Будто светился изнутри. Юный Чэн Сяоши не боялся этого, ему наоборот не терпелось узнать, что же это за волшебный человек такой — его вторая половинка. Соулмейт-ау, где левый глаз — твой, а правый — твоей половинки.