Однако сейчас он ещё не поворачивается к вошедшему, желая сначала закончить записи, ведь теперь, стоит лишь ему оторваться, он некоторое время уже точно не вернется к ним; поэтому вместо он комментирует бесстрастно, слишком занятый удержанием нужной мысли на бумаге: // — Ты довольно поздно. // — Прошу простить меня за это, любовь моя, на пути мне встретились непредвиденные обстоятельства.

"Мы могли бы кое-что попробовать вдвоём?" Доктор медленно поднимает взгляд на своего партнёра, отрываясь от страниц книги, разрываемый между любопытством и лёгким раздражением — у Аргенти была склонность к витьеватым речам, но обычно даже он не задавал настолько расплывчатых вопросов. Итак, Рацио вопросительно поднимает брови и легко усмехается: "Я вынужден просить тебя быть конкретнее, Аргенти — при всем желании, мысли читать я ещё не научился."

Веритас Рацио оказывается слишком вкусным для Авантюрина.

— Когда в следующий раз я буду делать тебе минет, я укушу тебя за член. — Только попробуй, и твоё драгоценное собрание тригонометрии в секунду окажется на торгах в КММ.

Авантюрин приставил револьвер к правой стороне груди. Рацио вспомнил, что сердце слева, а его никто и не собирался пускать сразу к сердцу.

Студенческая модерн!АУ, где Рацио — студент-отличник на стипендии, пишет курсовые и дипломы на заказ, подрабатывает лаборантом у преподавателя по физике. Его сосед — Авантюрин, поставивший в общаге майнинг-ферму, и зарабатывающий на ставках на спорт. Он поднимает столько денег, что уже давно мог бы и купить диплом, и съехать из общежития, но на съемной квартире не будет забавного соседа-душнилы.

Авантюрину очень идёт зелёный. Особенно когда из одежды на нём — одно лишь зелёное ципао, которое он нервно сжимал влажными руками.

Он перегнулся через стол и поманил к себе Рацио присогнутым пальцем. Рацио ничего не осталось, кроме как склониться навстречу. Их лица оказались совсем близко. Рацио чувствовал, как тепло оседает на коже чужое дыхание, как щекочут щёку волосы — действительно мягкие, словно цыплячий пух, — и приготовился услышать какую-то невероятно секретную информацию; сведения настолько тайные, что даже в кабинете Авантюрина их нельзя было озвучить в полный голос. — Доверьтесь мне, — шепнул на ухо Авантюрин.

Авантюрин не верил в родственные души. Его родители приходились таковыми друг другу. Писали на коже послания о том, где сегодня можно было достать еды, справлялись о самочувствии во время болезней и обсуждали, нагрянут ли завтра пятидесятиградусные морозы или чего похуже. Куда это их привело?

Веритас всегда считал, что ему чужд дух азарта, однако неожиданно узнаёт, что если дело касается одной крайне симпатичной катастрофы, не знающей значения слов «пунктуальность» и «рассудительность», то он готов сделать свою ставку, чтобы сорвать личный джекпот в лице Авантюрина.

Рацио смотрит с обожанием на эти блондинистые локоны и всегда лукавую улыбку, мысленно понимая, что готов пойти на всё, чтобы та была лишь для него.

Авантюрин сидит у своей дерьмовой двери своего дерьмового номера, вцепившись в ткань брюк, и терзает до крови губы, пока ноги не касаются чьи-то пальцы. Он вскидывается, инстинктивно пытается отшатнуться, но некуда. Поражённо смотрит на Рацио, который сидит на коленях с комично серьёзным выражением на лице и его очками в руке. Блядь.

Рацио готов вечность доказывать Авантюрину, что тот может быть счастливым.

— Это мне надо на лекцию, тут Общество Гениев, нельзя, в ванной только принимать душ, а ночью спать по восемь часов, - со смешком фыркает Авантюрин. - А трахаемся по вторникам и четвергам в десять вечера!

О том, на что надеялся Веритас в реальности, пока Авантюрин оставался один на один со смертью во сне.

Авантюрин наконец понимает смысл сказанного Веритасом когда-то «моё доверие зависит от вас». Стоило лишь подпустить его ближе, открыться самому.

Веритас не любит опаздывать, но Авантюрин не умеет завязывать шнурки.

— Рацио, можно было ведь всё это и по почте отправить. — Полагаю, что да, можно было. — Тогда зачем ты позвонил?

У Авантюрина под ним – разбросанные по подушке влажные волосы, опухшие от поцелуев губы и прошлое пыльными осадками на дне глазниц. Авантюрин сам – пылкая, нахальная иррациональность, одна сплошная погрешность, перечёркнутая гноящимися шрамами.

День рождения того, кто занимает все его свободное время в любой другой день, а сегодня не удосужился показать свое лицо хотя бы один раз за двадцать четыре часа. И Рацио не хочет признавать, что это его волнует.