— Моя любовь, сегодня нам придется умереть, — Сергей склоняет голову и улыбается. Будто бы они сейчас там, в доме у Рылеева, а не на эшафоте и с накинутой на шею петлей. Бархатные карие глаза наполняются слезами. — Я умру за тебя, — говорит Кондратий, не замечая как трагично смотрит на него Мишель и как отшатывается толпа зевак, видимо услышавши мужчину. — Я умру за тебя, — кивает Трубецкой и сжимает ладонь поэта в руках.

"Ведь, если звезды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно?". Исповедь требует объяснений, а Идея живет и превращается в Помешательство.

Кондратий Федорович стремится покинуть наскучивший ему бал, но внезапно застает мелодию начинающегося вальса и фигуру небезызвестного князя Трубецкого прямо перед собой...

Осталось несколько часов до казни, нам осталось жить лишь несколько часов.

Трубецкой пришел хотя бы на казнь.

— Скоро мой отпуск закончится, поедемте со мною в Киев, Кондратий Фёдорович. Я буду служить, а вы пишите — только пишите не о погибели, прошу вас, — пишите о жизни. — Такова жизнь моя, что невозможно не писать о погибели, князь.

Он смертельно устал, как будто стоит на этом самом месте не первый десяток своих бесконечных лет. Он смертельно устал, на лице пролегли морщины, выбоинами в скалах прошли через весь лоб. Он бесконечно устал, тяжесть на его плечах склонила несгибаемую спину, заставила упасть на колени перед ненавистной властью. Перед властью ли?

Они оба поверили, что любовь, подаренная самой судьбой, им не нужна. Они оба думали, что âme sœur — это вздор, это для отчаянных романтиков. Они оба выбрали другую жизнь. Трубецкой не думал, что может ошибаться — до тех пор, пока однажды взгляд его случайно не упал на ключицу Рылеева.

У Рылеева ворох блокнотов, но он пишет на листах, потащенных из принтера, на полях газет и журналов, на квитанциях за свет и чеках из продуктового, на салфетках из каждой кафешки по дороге от дома до универа, и на обрывках и клочках, неподдающихся идентификации.

В тот проклятый день началось все с того, что в Санкт-Петербург по очень важному и неотложному поручению прибыл Павел Иванович Пестель прямиком из Василькова. Надо сказать, любое поручение, если оно подальше от этого чёртова Василькова, уже самое важное и очень неотложное, поэтому судить Павла Ивановича не приходилось. Но только пока...

любовь к нему незаметно расцветает диким, непреступно-красивым цветком среди пустыни из пепла и битого стекла, что раскинулась на всю апостольскую грудь. привыкший всегда быть один, он позволяет этой любви оплести своё сердце, пробраться в мозг, он сдаётся ей покорно и без боя, молча и смиренно принимая всё, что она за собой несёт.

Миша был счастьем, незавёрнутым в подарочную упаковку, острым и вяжущим, подаренным небом ни за что и за всё одновременно. Миша был самими дорогими конфетами Крупской, горького шоколада, с коньяком. Миша был тёмными водами Невы, с молчаливой грациозной силой ударяющими о гранит, затапливающими лёгкие, проникающими в артерии, бьющимися под кожей взамен пульса. Миша был чёртовым Янусом, двуликим, но не лгущим. [об осени, Петербурге, страхах и надуманных идеалах]

— Алло, привет, Пестель. Да, я уже проснулся. Нет, денег в долг не дам. Раз-два-три нахуй ты иди, — на одном дыхании выдает Сережа, потому что именно этот рингтон поставил ему сам Паша. — Привет? — Выдает голос нихуя ни Павлика. — Здрасте, — вновь здоровается Трубецкой. — Если этот укурыш проебал свой телефон то, прошу, сдайте его в ломбард. Так ему и нужно будет. — Это я, Кондратий. Который Рылеев, ты помнишь? — Неуверенно тянут на том конце. Блять. Б-л-я-т-ь.

эхо шагов, я снова так глупо простужен

— Спим, значит, целыми днями, а после сонные ходим. Не стыдно ли вам, взрослому человеку, что о себе заботиться не умеете?

Уже стоя пред зеркалом в своем кабинете, одергивая увитый шитьем воротник и проверяя, не потускнели ли пуговицы на обшлагах, Кондратий поморщился: это было ребячество чистой воды.

трубецкой хмыкает.

Муравьёв-Апостол это видел — увлечённый и пристальный взор Михаила, хотя юноша, как мог, старался это скрыть. Бестужевым-Рюминым движило уже не только восхищение, но и нечто другое, совсем далёкое от дружбы, и он, по всей видимости, никак не хотел этого признавать. Один момент изменил всё, неся за собой череду душераздирающих встреч.

Миша переводит радостный взгляд на Сережу и выдает: — А бывают ангелы с аллергией на пух?

в забытом Богом (а по чётным дням — почтовыми дилижансами) Василькове каждый сходил с ума, как умел.