Острый яд в его теле растекался, заполняя собой самые темные уголки, отравляя и делая так, чтобы к прошлому нельзя было вернуться... чтобы к нему не хотелось возвращаться.

Цзяоцю не слабак. Не плакса, не нытик, не нюня, рохля, не бесхребетная размазня. Он совсем не такой. Просто ему приятен вкус соли на губах. И влажные глазницы. Просто иногда ему отчего-то резко хочется уткнуться в чужую грудь и начать думать так. Хочется, чтобы его убедили. Убедили в том, что он не бесполезен, как всегда.

Скрытый в четырёх стенах лис не обременён вниманием мира. У него свои спутники: ревнивые, не подпускающие к лису ни тёплого лучика, ни мягкого ветерка, лишь крепкие объятия леденящего саму душу холода не оторвать от поникших плеч, и содрогайся лекарь хоть в десятки раз сильнее, холод этот зверский, распугивающий птиц и злобных псин, не поймёт, что его руки душат. Эти когти будто впились в плоть глубоко в мясо, скребя самые кости, но почему же крови тогда нет? Верно. Кровь осталась там...

У Цзяоцю ноги в воде до середины голеней. Он предусмотрительно приподнимает хвост — Моцзэ видел, как он утром прошёлся по нему расчёской около двадцати девяти раз. Медленно так, мягко. Остальные одиннадцать закончил сам Моцзэ — потому что двадцать девять число некрасивое, потому что тридцати недостаточно, потому что Цзяоцю устал.

Моцзе, будучи телохранителем генерала, также являлся близким другом Цзяоцю — это главная причина, почему он решил его спасти. Ничего более, только чувство долга. Верно же?

Цзяоцю недавно потерял зрение и теперь пытается продолжать заниматься любимыми делами со своей новой особенностью.

Моцзэ и не подозревал, что больше всего на свете его драгоценный лис мечтал заглянуть в его преданные лавандовые очи, сызнова уловить мимолётную улыбку и рассмотреть прелестные щёчки, которые сейчас мог лишь изредка гладить дланью.

Бесшумный, способный передвигаться в тени, малоразговорчивый, так еще и без запаха. Раньше это не имело важности, ничего подобного он просто не замечал, но теперь…

Цзяоцю не нужно смотреть, чтобы видеть, как неуклюже нарезает Моцзе морковь или случайно сдирает ноготь о тёрку в попытках потереть лук; как неловко наклоняется, чтобы понюхать варево в кастрюле или озирается в поисках лопатки, которую опять куда-то засунул впопыхах. Цзяоцю не нужно было зрение, чтобы знать, что Моцзе не отходит от него ни на шаг с тех пор, как он ослеп. Как странно... когда он видел, Моцзе был куда дальше, чем сейчас, когда Цзяоцю мог лишь чувствовать его присутствие.

навсегда останутся в тебе.

Луч света, что способен осветить темноту и рассвет, что принесёт новое начало.

Кажется, ослепнув, Цзяоцю стал лучше видеть Моцзе.

— Моцзэ… — Цзяоцю улыбается так, как ещё не улыбался. К счастью, Моцзэ не может видеть его улыбки. Из незрячих глаз скатывается первая слеза. Цзяоцю беспокойно вздыхает. Пушистый хвост шевелится, задевая чужое бедро. — Я крепче стою на ногах. Мои мысли уже громче. — Мне кажется, что всё не так. — Нет. Всё наоборот. Так, как надо.

Моцзэ неразговорчив. Он полностью концентрируется на игре, отдаваясь процессу и предпочитая сидеть в тишине. Цзяоцю же обожает нарушать эту тишину, провоцируя и выводя на очередной спор. И Моцзэ всегда ему отвечает | или стримерская AU, где Цзяоцю и Моцзэ друг к другу гораздо ближе, чем кажется.

"Слепота — не приговор," — не раз говорил Цзяоцю своим пациентам, понимающе поглаживая по спине. "Слепота — не приговор," — он повторял себе это день за днем, расплываясь в ободряющей других улыбке, от которой потихоньку начинало тошнить. Слепота — не приговор, и он это понимал. Но с каждым днем Цзяоцю все больше чувствовал, как его мир рушится по кусочкам, сыпется пеплом между его пальцев. И, кажется, он не в силах это остановить.

Не все военные целители выходят на фронтовую линию, некоторые всю свою службу проводят в безопасных зонах, но правда в том, что все они заканчивают с посттравматическим расстройством. Моцзэ осведомлен об этом лучше любого другого, потому что один военный целитель спит рядом с ним.

Чувство вины сжирало изнутри, стоило только посмотреть на Цзяоцю. Разве мог Моцзэ оставить его одного? Его, еще в палате беспомощно трогающего свое лицо в попытке понять, почему ничего не видно. Его лисенок ни за что не будет один в этом темном мире.

Цзяоцю подходит к нему так, что его губы вот-вот поцелуют его в щеку или кончик носа

— Позвольте. Цзяоцю аккуратно взял Моцзэ за подбородок, немного разворачивая лицо чуть выше, ближе к свету. Кожа под пальцами оказалась бледной и холодной. Цзяоцю посмотрел Моцзэ в глаза, рассматривая зрачки, и те опасно сузились. Моцзэ поджал губы и отвёл взгляд. — Позвольте, — повторил Цзяоцю, осторожно взял руку Моцзэ в свою, прижал два пальца к запястью и прикрыл глаза. Жилка забилась под подушечками мерно и торопливо.

Как один разговор с незнакомкой может перевернуть жизнь.